Две сотки земли были, как правило, у всех кто этого хотел, а при хорошем уходе с них можно было собрать два– три центнера картошки. Пенсии и зарплаты, хотя и не большие, платили. Дефицита товаров не было, был дефицит денег. Власть отчаянно ругали на кухнях, но выходить с лозунгами на улицу желающих находилось мало. Общее мнение было такое: «Может и вышли бы, а толку? В демократию не верим, в коммунистах разуверились, к Президенту привыкли. И вообще, надоели революции. Хлеб и макароны в магазине есть, в телевизоре все больше позитива и Петросяна, жить можно. «Правозащитники» и «демократы» – да Иуды они все, клейма ставить некуда. Да власть нам врет, ну и что? Где лучше – то? Вона вчера во Франции пять тысяч «черных» опять избили три сотни «белых» и сожгли двести машин. А на Украине газа нет, люди буржуйки в Киеве ставят, вчера сюжет по первому показывали… Из Киева родственники звонят и говорят, что наше ТВ брешет? Ну и что? Все сейчас брешут. А говорите – демократия, демократия. Тьфу на эту демократию.»

Несколько стабилизировали ситуацию подросшие цены на нефть. Политика накопления ведущими странами «стратегических ресурсных резервов», подняла цены на стратегическое сырье. Свою роль сыграло и урезание нефтяных квот странами ОПЕК. В общем, в России концы с концами сводили, но стабильный экономический и промышленный рост начала двадцать первого века казался недостижим. Господдержка испытывающим сложности стратегическим предприятиям с одной стороны подрывала конкуренцию на внутреннем рынке, создавала чрезмерно зарегулированную, чиновничью модель экономики, но с другой стороны все же поддерживала ее на плаву. Побочным следствием все более значительного вмешательства государства в экономику стал рост чиновничьего аппарата на всех уровнях и лютая коррупция, выросшая, местами, до африканских масштабов. Чиновник в народном сознании стал все больше ассоциироваться с врагом, неким паразитом, высасывающим кровь из людей и жирующим на общем горе.